О том, почему в России в последнее время появилось так много лжеученых с липовыми степенями, чем может быть полезна реформа Российской академии наук и как государство “усыпляет” общество своим бездействием, в интервью “Росбалту” рассуждает бывший заместитель министра науки и образования Игорь Федюкин.

Игорь Федюкин не был и не мог быть обычным бюрократом. До того, как начать трудиться на чиновничьем поприще, он окончил магистратуру Центрально-европейского университета в Будапеште и получил степень Ph.D в Университете Северной Каролины (США). Его представления о том, каким следует быть научным и образовательным структурам, окрашены личным опытом. Весной 2012-го, когда формировался медведевский кабинет, Федюкин согласился стать заместителем Дмитрия Ливанова, нового министра образования и науки. Он разделял модернизаторские иллюзии, которые циркулировали в этом правительстве на ранней стадии его работы. Год спустя Федюкину пришлось подать в отставку. Его деятельность во главе комиссии, расследовавшей фальсификации при присуждении ученых степеней, вызвала такой взрыв гнева на самых разных уровнях государственной и научной иерархии, что другого выбора просто не оставалось.

— В атмосфере ультраконсервативной истерии может ли вообще существовать наука? Когда лженаука получает равные с ней права. Когда в перворазрядном университете рядом работают ученый и лжеученый. И оба уважаемые. И никого не смущает, что лжеученого не гонят. Может ли наука так жить – с разрушенной этикой, с глубоко аморальным фундаментом? Когда ей свыше так и говорят: ты не должна очищаться, должна жить вместе с лженаукой.

— Знаете, когда Дмитрий Ливанов и его замы, включая и меня, пришли в министерство, мы исходили именно из той установки, которую вы воспроизвели – что есть настоящие ученые, которые производят качественную науку, признаваемую на международном уровне, и есть ненастоящие. Лжеученые. И мы будем делать реформу, ориентированную на настоящих ученых. И они увидят, что являются выгодоприобретателями этих реформ, и они их поддержат.

— Что липовые доктора перестанут быть докторами? Перестанут называть себя учеными?

— Ну, на это, конечно, никто не надеялся. Но я лично почему-то предполагал, что настоящие ученые эти изменения поддержат. А оказалось, что нет.

Оказалось, что огромная часть, если не большинство, наших ученых существует в какой-то промежуточной зоне между этими двумя полюсами. Люди, которых я лично знаю, и которые производят в своей области научный продукт международного качества, зачастую не отделяют себя от лжеученых. Или не готовы себя им противопоставить. Особенно когда эти лжеученые являются руководителями их организаций.

— Еще бы.

— Им проще поддержать лжеученого — руководителя организации, с которым они привыкли работать, чем рисковать какими-то изменениями. Очень часто они не готовы даже морально осудить научно неэтичное поведение.

— Даже приватно? На кухне?

— Они зачастую готовы занять позицию: я знаю, что он такой-то сякой-то, но его разоблачение принесет больше вреда, чем пользы.

— Кому?

— Нашей корпорации. Нашей отрасли. Нашей дисциплине. Нашей организации. Науке в целом. Вот вы разоблачаете жуликов, а теперь все будут считать, что все ученые – жулики. “Вот я-то настоящий доктор наук, – говорит настоящий доктор, — а теперь будут считать, что все доктора жулики”.

Был характерный пример. Я наблюдал спор между ученым и его оппонентами. Этот ученый считается достаточно продвинутым, современным, европейского уровня. А спор был из-за того, что в неком журнале, издающемся организацией, где он работает, было напечатано нечто, находящееся за пределами добра и зла в смысле качества. И он достаточно воинственно осуждал тех, кто критиковал этот журнал: вы, мол, шельмуете нашу организацию. Ему: организация должна отвечать за то, что она издает. А он: нет, не должна! А дальше выяснилось, что его имя значится среди членов редколлегии этого журнала, и когда ему ткнули этим в нос, он заявил: а что я — помню, что ли, все журналы, где состою в редколлегии?

Вот такие установки, которые идут совершенно вразрез с идеальными представлениями о настоящем ученом. Это с одной стороны. А с другой — его статьи печатаются в международных журналах, и он выдает продукт, который признается качественным.

— Из того, что вы рассказываете, вроде бы вытекает вывод, что для нашей науки или хотя бы для многих ее учреждений пройдена точка невозврата. Если серьезные профессионалы и в самом деле защищают лжеученых, то это значит, что они слились духовно. Если сметану смешать сами знаете с чем, так ведь получится вовсе не полусметана.

— Для многих научных организаций и целых дисциплин точка невозврата пройдена давно. Более того — очевидно, что многие дисциплины у нас перестали существовать как дисциплины, как корпорации с едиными стандартами. Они распались на небольшие фрагменты, среди которых сохраняются отдельные островки качества. Но они существуют, будучи вписанными в международную науку. А не в российскую. В их дисциплине единого научного поля у нас в стране уже не существует.

— Допустим, вы правы. Если это действительно так, то не проще ли вообще распустить такую науку, демобилизовать ее, и пусть на ее месте рождается другая?

— В идеальной ситуации лучше было делать greenfield projects (проекты с нуля), а не возиться со всеми этими федеральными и научно-исследовательскими университетами, пытаясь абсолютно недостаточными финансовыми вливаниями перемолоть сорокатысячные гиганты.

— А смотрите, что вышло реально. У Сколково, типичного проекта, начатого с нуля, репутация потемкинской деревни. У нашего родного Петербургского университета после того, как его “перемололи” и сделали в него немалые вливания, репутация бюрократизированного монстра, к которому страшно подступиться. Вот два полюса. Реконструкция готового – причем не какого-нибудь, а второго в стране вуза. И сотворение нового силами самых высокопоставленных наших прогрессистов. Почему не блещет ни то, ни другое?

— Если говорить про научно-образовательные реформы, то у нас сейчас уникальная ситуация. Раньше развитие образования и науки состояло в том, что мы все расширяли. Есть один университет, мы строим еще три. У нас мало кадров — мы их покупаем, привлекаем, расширяем обучение.

А сейчас мы уже не можем расширять — потому что некуда. У нас огромное количество номинально научных кадров, и мы должны каким-то образом это количество сокращать. И по экономическим соображениям, поскольку не можем содержать столько научных работников. И по соображениям качества.

Это очень нетривиальная работа, потому что связана с гигантским перераспределением статусов. Ведь большому числу людей, имеющих статус, признанный обществом, надо сказать: вы на самом деле этим статусом не обладаете. В вашей терминологии: вы — лжеученые. Как это сделать? Само научное сообщество этого сделать не может. Не может из себя исторгнуть половину. Даже не берется.

Значит, надо сделать это извне. И в 2012-м был модернизационный порыв, который воплотился в том числе в министерстве Дмитрия Ливанова и в его команде.

У нас было видение того, какими должны стать наши наука и высшее образование. Мы считали, что реальность надо подтаскивать к этому видению. Вопреки сопротивлению самих живущих в этой отрасли.

— Такой подход типичен для модернизаторов сверху.

— Да, конечно (улыбается). Брить бороды, резать кафтаны и железной рукой загонять их в светлое будущее.

— И почему же не заладилось? Помешали все эти бородатые, не захотели, чтобы им бороды поотрывали?

— Так ведь и бритые тоже не захотели, вот в чем дело (смеется)…

— А может, проблема в том, что за такую работу взялась наша государственная машина — вызывающая ужас, не внушающая никому доверия? Ей ли наводить порядок в науке?

— Конечно, вы правы — в том смысле, что реформаторские попытки внешнего воздействия у нас зашли в тупик.

Взять, к примеру, любой ведущий американский университет. Он нанимает сильных сотрудников и увольняет слабых не оттого, что ему министерство послало какую-то разнарядку публикационной активности, а потому что есть внутреннее представление о том, что такое хорошо или плохо. Кроме того, западные вузы существуют в конкурентной среде, в которой, если они будут год за годом нанимать своих племянников, то окажутся на задворках своей профессии. И задача, в конечном счете, именно в создании такой конкурентной среды, системы самоподдерживающихся стандартов качества: без этого любые попытки задавать внешние критерии будут выливаться в профанацию.

Это с одной стороны. А с другой — проблема еще и в том, что по-настоящему, на политическом уровне, на уровне президента и премьера, диагноз системе, во всей его нелицеприятной ужасности, так и не был поставлен. Не был произнесен. Не хватило политической воли.

— На то, чтобы поставить “эффективных менеджеров” руководить Академией наук, политической воли хватило. Которые так же способны руководить наукой, как и торговой точкой, бензоколонкой или мусороперерабатывающим заводом.

— Эффективные менеджеры, если вы имеете в виду Михаила Котюкова и его команду в ФАНО (Федеральное агентство научных организаций), все-таки поставлены руководить не наукой, а научным имуществом. В самом факте таких назначений я не вижу ничего несовместимого с развитием науки.

— Это соответствует мировой практике? Чтобы президент Обама назначал своих друзей и знакомых начальствовать в Стэнфорд, в Массачусетский технологический?

— Нет, не так. Их назначили руководить имуществом. Финансами.

— У нас человек, который руководит финансами, безусловно руководит и учеными. Они ходят к нему кланяться, он их начальник.

— Глубоко убежден, что те коллеги, которые сейчас руководят ФАНО, они уж во всяком случае – и я это очень мягко еще говорю – не уступают по профессиональным и человеческим качествам тем господам, которые на самом деле руководили имуществом и финансами Академии наук. Я вас уверяю.

— Понимаю, что судьба РАН решалась в высочайших сферах. Но все же именно ливановское Минобрнауки сделало первые шаги по разгрому Академии наук в форме ее преобразования. Вам не жалко РАН? Неужели она стала лучше?

— Она не стала хуже. Я глубоко убежден, что без серьезных преобразований Академия нежизнеспособна. Удается ли провести те преобразования, которые, как мне кажется, нужны, — это вопрос открытый. Но без них она была обречена на умирание.

Я лично предложил бы несколько другую схему перестройки РАН. Но и нынешняя схема мне не кажется априорно вредной. Другое дело, что она реализуется в условиях очень сильных политических, бюрократических и финансовых ограничений.

— По-моему, правительство 12-го года, правительство Дмитрия Анатольевича Медведева, тем только и занималось, что подлаживалось под все эти налагаемые на него ограничения. Оно не осуществило даже минимум из заявленных целей. Это неудачное правительство, и когда его уволят, не будет причин лить по нему слезы. Работа Минобрнауки – часть работы этого правительства. Вы и сегодня считаете деятельность “своего” ведомства удачной?

— Мы старались! (смеется) Не скажу ничего нового, но на протяжении первого года работы этого правительства происходило изменение соотношения политического, или управленческого, веса между правительством и администрацией президента. Роль правительства в управленческой системе России уменьшалась. На протяжении первого года – полутора попытки правительства проводить какую-то политику шли параллельно с нащупыванием новых форм сосуществования разных центров принятия решений.

Предположения о задачах, роли и полномочиях министерств, с которыми это правительство начинало, сильно отличались от той управленческой системы, которая была выстроена к лету 13-го года.

— А не пора ли сказать: сегодня государственная власть взялась за демодернизацию страны? Ведет ее в прошлое, в архаику?

— Скорее, она просто ничего не делает. Cознательная модернизация – это когда государство подтягивает общество к некоторому идеалу. Эта модель может быть устремлена в будущее, а может и куда-то еще. Сейчас такого нет. Нет попытки изменить общество.

Скорее, государство говорит гражданам: вы хорошие — такие как вы есть. С вашими трениками, с вашим пивом и шашлыками, с вашими анекдотами. И вам не нужно становиться другими. Плюньте в глаза тем, кто говорит вам, что вы не совершенны, не прекрасны.

— Но, сверх того он еще им говорит: вы лучше всех, а вокруг враги, которые хуже вас. А западные соседи, или, как они говорят, — “партнеры”, навязывают свои неправильные установки, от которых надо освободиться.

— Пока, во всяком случае, это не воплотилось в social engineering.

— Хорошо, говорить о демодернизации – забегать вперед. Но уж деградацией-то все это можно назвать? Деградацией общественной морали. Представлений об окружающем мире. Структур управления. Судебной системы. Это было заметно и раньше, но в нынешнем году резко ускорилось. А наука — она что, исключением каким-то может быть? Ей тоже положено деградировать.

— Когда слышу такое, сразу начинаю думать: а какими данными я могу все это подтвердить? Все-таки наука — это такая инертная среда. И сказать, что я прямо вижу, что у нас именно в 2014 году научная среда деградировала…

— …А вектор разве не виден?

— Не могу сказать, что пока что-то принципиально изменилось. Но, конечно, есть огромные риски. Риски того, что окончательно будет потерян шанс на реализацию тех мер, с помощью которых, как мне казалось, можно было остановить негативные процессы, которые шли в системе образования и науки.

По моим ощущениям, в этом году резко выросло число наших выпускников, которые стараются всеми правдами и неправдами уехать в аспирантуру за рубеж. Очевидно, что это будет касаться и заслуженных ученых, и тех, кто раздумывал, приехать ли на работу к нам.

Парадоксально, но охотнее даже и до сих пор к нам едут работать иностранцы. Потому что у молодого россиянина после аспирантуры на Западе чувство, что возвращение — это путешествие без обратного билета. Что это пожизненно. А американцу, европейцу проще. У него в кармане лежит его паспорт. Сядет в самолет — и улетит.

Конечно, нарастающий бюджетный кризис ставит крест на целом ряде программ развития. Однако есть и другая вещь – работа над улучшением институциональной среды в образовании и науке. Такой среды, которая людей постоянно подталкивает к повышению стандартов. Можно создать исправно работающий университет, в котором не будет кумовства и халтуры даже и без нобелевских лауреатов.

— И именно таков сейчас наш средний университет.

— Я сказал: можно создать.

— А, в том смысле, что мечтать не запретишь.

— Нет. В том смысле, что работу по созданию такой институциональной среды можно проводить даже сейчас, когда в силу нарастающих финансовых ограничений мы не сможем привлекать и рискуем терять топовых исследователей.

— Вы оптимист. Все еще надеетесь, что нынешняя система как-то вырулит на верную траекторию?

— Я не считаю, что поезд уже ушел. Теоретически, необходимые решения еще можно принять и реализовать. И, разумеется, для начала надо признать, что в новых условиях реализовывать те планы и программы, которые разрабатывались 3-4 года, невозможно. Другое дело, что необходимой для этого политической воли, очевидно, нет.

— Если бы вы знали, как все обернется, вы бы пошли работать в правительство?

— Конечно, да.

— Считаете, что все же смогли сделать полезное дело?

— Это был уникальный личный опыт.

Источник: rosbalt.ru


Читайте также:

Для российских силовиков создадут новый пистолет
США разработали идеальную систему защиты ядерного оружия
Станции РФ на Луне подпитаются от оружейного плутония
В России завершены испытания автомата для солдат будущего
Неуместный артефакт: сосуд, которому 500 миллионов лет?
Анаконда не успела проглотить американского натуралиста
Сжатый свет впервые позволил охладить объект ниже квантового предела
Что должно случиться на нашей планете, чтобы жизнь исчезла полностью?

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*